Религиозно-культурные корни цивилизационной специфики восточноевропейских и латиноамериканских народов
Посмотрим теперь на религиозно-культурную идентичность Восточноевропейского и Латиноамериканского макрорегионов в их соотношении с Новоевро-пейско-Североатлантической цивилизацией. Имея во многом общие христиан-ско-позднеантичные основания, культуры этих трех цивилизационных блоков находятся друг к другу (точнее двух первых по отношению к третьей) значительно ближе, чем к Мусульманской или тем более какой-либо иной цивилизации. Это способствовало относительной легкости восприятия немногими представителями образованных слоев латиноамериканских или восточнохристианских народов отдельных западных идей и достижений — при, понятно, их специфической интерпретации. Примером может быть восприятие в России взглядов Г.В. Гегеля или Ф.В. Шеллинга, позднее К. Маркса или Ф. Ницше. Однако и в таком случае, особенно для сколько-нибудь широких кругов читающей публики, восприятие западных представлений, ценностей и установок не могло и не может быть органическим, поскольку местные культуры не прошли (или прошли крайне поверхностно, сугубо внешне и с большим запаздыванием) тех этапов развития, которые были внутренне, во всей их полноте, пережиты Западом. Православный мир как таковой не пережил ни гуманизма, ни Реформации, ни (при некоторых оговорках относительно Украины и Белоруси, особенно их западных областей, а также Сербии и восточнороманских княжеств) барокко Гуманизм, как о том шла речь выше, в специфически греческой форме зарождался в Поздней Византии — в ХГУ в., однако последующие трагические события византийской истории не дали ему развернуться. Из возникших в уже обреченной на гибель "империи ромеев" духовных движений именно исихазм, а не гуманизм оказал качественное воздействие на культуру православных народов — до "нестяжателя" Нила Сорского (1433—1508 гг.) в Московском государстве и Ивана Вишенского, галицкого полемиста и борца против Брестской унии (40-е гг. XVI в. — ок. 1620 г.). Итальянский Ренессанс нашел в православных землях, главным образом во Львове втор. пол. XVI — нач. XVII в., лишь запоздалое, фрагментарное и внешнее (почти исключительно в архитектуре, благодаря работавшим в нем западным зодчим — итальянцам Пьетро Барбони, Паоло Доминичи и пр.) отражение. Однако сколько-нибудь существенное воздействие гуманистического миропонимания на православный люд и здесь обнаружить трудно. Более существенное воздействие на духовную жизнь православных земель Речи Посполитой, прежде всего Волыни и Галиции, имели идеи Реформации Однако и их влияние пошло на спад в условиях ожесточения католической реакции в Польше с конца XVI в., с одной стороны, и развернувшейся наКонтраверзы макрохристианского мира и традиционные цивилизации востока 601 территории Украины (под православными лозунгами) освободительной войны под руководством Б. Хмельницкого — с другой. Ориентированные на протестантизм украинские интеллектуалы того времени типа Ю. Немирича оказались непонятыми, а в следующую, Петровскую, эпоху симпатизировавший протестантизму Ф. Прокопович уже работал в качестве архитектора и "прораба" при возведении основ российского абсолютизма. Впервые по-настоящему творчески и глубоко Украина (в том числе и Под-непровская) и Белорусь из западных идейно-стилистических направлений восприняли лишь барокко, к культуре которого, главным образом уже в первой четверти XVIII в., начинает приобщаться и Россия. При этом восприятие барокко в России имело, скорее, парадно-придворный (в архитектуре, изобразительном искусстве, развивавшихся тогда при решающей роли иностранных влияний), чем духовно-сущностной вид. По преимуществу сугубо поверхностным, однако уже в относительно широких кругах дворянства времен царствования Екатерины II было и воспритие философии французских просветителей. Просветительство выступало, no-сути, не в его аутентичной "энциклопедистской" форме (при том что Д. Дидро приезжал в Петербург, а Екатерина II состояла в переписке с Вольтером), а в форме массонства. Куда более органически и системно Россия восприняла классицизм, глубоко созвучный идеалам дворянско-бюрократической верхушки самодержавной империи. Неукорененность на православной почве таких проявленных в культуре Ренессанса и Реформации феноменов западноевропейского духа Нового времени, как индивидуализм и рационализм, блокировала возможность адекватного восприятия последующих идейных достижений протестантско-католичес-ких народов в Восточной Европе. Личность на уровне массового сознания так и не утвердилась в качестве самостоятельной субстанции религиозной, нравственной и интеллектуальной жизни. Человека могли так же легко растоптать, как и возвысить. Но обращает внимание то обстоятельство, что и он сам — будь то Н.И. Новиков, А.Н. Радищев, А.В. Суворов, Г.Р. Державин и прочие светила Екатерининской эпохи (исключение составляет разве что воспитанник Киевской академии С.И. Гамалия) — не мыслил себя вне государственной машины неким автономным и самодостаточным, монадным образованием. Некоторый сдвиг здесь мы наблюдаем только с поколения декабристов, особенно у П.Я. Чаадаева, и А.С. Пушкина. Но и М.Ю. Лермонтов был в своем персоналистическом (а подчас и демоническом) индивидуализме глубоко одинок и прекрасно это осознавал. В этом отношении НА. Бердяев был едва ли не первым среди представителей восточнохристианской культуры, кто явственно и во всей полноте выразил персоналистический принцип и хотя бы отчасти был понят современниками. Что уж говорить о многомиллионных массах простого народа. Между человеком и Богом сохранялся по преимуществу чрезвычайно консервативный клир огосударствленной церкви — так же точно, как между человеком и царем находилась гигантская бюрократическая пирамида. Официальная церковь требовала не внутренней, личностной веры, а соблюдения ритуалов и освященных традицией правил, так что религиозность выступала не столько внутренне мотивированной, сколько внешне запрограммированной. При этом в условиях практически полной неосведомленности абсолютного большинства православного люда относительно библейских текстов (православное из-602 Западная цивилизация, макрохристианский мир и глобализирующееся человечество дание на русском языке Четвероевангелия было впервые осуществлено только в 1860 г., а Библии в целом — в 1876 г.) народное православие было перенасыщено языческими рудиментами. Это и многое другое определяло неперсоналистический характер религиозного сознания практически всего восточнохристианского населения Восточноевропейско-Евразийского региона. Внешняя, обрядовая сторона неизменно доминировала над индивидуальным постижением истин христианства. Определенным преодолением такого состояния и выступало распространение атеизма в качестве своеобразного способа духовного освобождения уже прикоснувшегося к плодам образования человека от официальной огосударствленной церкви. Как в связи с этим писал Н. А. Бердяев: "Именно абсолютически-монархическое понимание Бога породило атеизм как справедливое восстание. Атеизм, не вульгарно-злобный, а высокий, страдальческий атеизм, был диалектическим моментом в богопознании, он имел положительную миссию, в нем совершалось очищение идеи Бога от ложного социоморфизма, от человеческой бесчеловечности, объективированной и перенесенной в трансцендентную сферу"1. Во многом схожую ситуацию наблюдаем и в Латинской Америке, католицизм основной массы населения которой можно в не меньшей (если не в большей) степени, чем русское (славянское в целом) православие, характеризовать как "обрядоверие" и "двоеверие". С эпохи конкисты католицизм выступал в качестве официальной, государственной религии, органичной для испанских и португальских переселенцев (практически не затронутых даже духом гуманизма, не говоря уже о Реформации), однако насильственно и сугубо поверхностно навязанной индейскому земледельческому населению (потомкам создателей цивилизаций доколумбового времени) и невольникам-неграм. Гуманизм как духовное направление в самой Европе исчерпывается еще до испанского завоевания Мексики и Перу, так что никакого сколько-нибудь существенного влияния в колониальной Латинской Америке он иметь не мог. Тем более в конкистадорах, людях весьма часто с криминальным и менее всего с университетским прошлым, трудно заподозрить почитателей Платона, Петрарки или М. Фиччино. Еще меньше шансов для проникновения в сознание колониального латиноамериканского общества имели идеи Реформации, за исключением тех немногих островов Карибского моря (как Ямайка, Барбадос или Тринидад и Тобаго) или близлежащих побережий (как Гвиана), где закрепились голландцы и англичане. Однако едва ли в восприятии предельно извращенного христианства (когда Бог трактовался как верховный надсмотрщик) черными невольниками на плантациях испанско-католической Кубы и английски-протестантской (с 1655 г.) Ямайки была какая-нибудь существенная разница. Конфессионализм навязывался сверху и выступал в сугубо формально-обрядовой форме, тогда как сознание основной массы населения Латинской Америки выразительно демонстрировало и демонстрирует по сей день свою языческую подоснову, индейскую или негритянскую. Достаточно вспомнить бра-зильско-негритянский культ Бакумбы, гаитянскую религию Були и пр.
Ви переглядаєте статтю (реферат): «Религиозно-культурные корни цивилизационной специфики восточноевропейских и латиноамериканских народов» з дисципліни «Історія світової цивілізації»
