Ошеломляющие вести с фронта порождали недоумение. Люди спрашивали, почему при наших людских и материальных ресурсах, имея многочисленную и вооруженную по последнему слову техники армию, мы терпим поражения: "Были ли мы готовы к войне с Германией?", "Разве у нас на границах мало было войск и техники?", "Сколько насчитывает наша Красная Армия?", "Какое соотношение технического вооружения Германии и СССР?" Наиболее четко это недоумение выражено в одном из писем, автор которого слушатель Военно-инженерной академии им. Куйбышева лейтенант Бытенский обращался к Сталину "и как к председателю ГКО, и как к главе правительства, и как к члену партии, и как к вождю": "Читая газеты, все время видишь, что мы сдерживаем превосходящие силы противника. Это же странно!! Где же наша техника, о которой мы столько говорили? Где же наши танки и авиация?? ...Нас же 200 миллионов!!! И начиная с 22 июня по сегодня, т.е. 19 июля, мы не можем противопоставить армии немцев в 2 – 3 раза большую свою армию". В ЦК ВКП(б), на имя Сталина, в редакции газет в первые недели войны поступали письма и телеграммы (подписанные, часто групповые) от фронтовиков, в которых они рисовали страшные картины отступления. Исходя из конкретных наблюдений на отдельных участках, они объясняли поражения частными упущениями, чьей-то нераспорядительностью, недобросовестностью, однако порой смотрели шире: "Народ на фронте дерется хорошо. Но одного героизма мало... Надо централизовать руководство, и тогда победа будет обеспечена", – читаем в письме, автор которого уловил существенное обстоятельство неподготовленности к войне. Довольно широкое хождение в начале войны имела версия о предательстве командования как причине поражений на фронтах. Распространение ее неудивительно, если учесть массовые репрессии прртив командования Красной Армии, обвиненного в измене Родине в 30-е – начале 40-х годов, атмосферу всеобщей подозрительности. Такого рода настроения подогревались расстрелом командования Западного фронта за якобы сознательный развал управления войсками, обвинением в дезертирстве 307 и добровольной сдаче в плен нескольких генералов и т.п. Соответствующие приказы не публиковались, но зачитывались в войсках и доводились до сведения партийных и советских работников, вплоть до секретарей райкомов и горкомов, председателей исполкомов районных и городских Советов. Слухи об этом доходили и до широких масс в тылу. Обвинения против командиров на уровне фронта призваны были отвести ответственность за поражения от высшего руководства партии, государства и вооруженных сил. Вместе с тем в народе поддерживался привычный миф об изменниках и вредителях как виновниках всех бед. Тот факт, что эти обвинения не публиковались в открытой печати, не мешал, а, скорее, способствовал их убедительности, тем более что попадали они на подготовленную почву. Об измене говорили и спрашивали повсюду. Это было самое простое, понятное и привычное объяснение поражений. Еще большую горечь вызвали военные неудачи 1942 г. К этому времени люди, уже страшно уставшие от войны, были ободрены зимним наступлением 1941 – 1942 гг., поверили оптимистическим прогнозам Сталина. 7 ноября 1941 г. он говорил: "Еще несколько месяцев, еще полгода, может быть годик, – и гитлеровская Германия должна лопнуть под тяжестью своих преступлений"7. 1 мая 1942 г. народный комиссар обороны отдал приказ: "Всей Красной Армии – добиться того, чтобы 1942 год стал годом окончательного разгрома немецко-фашистских войск и освобождения советской земли от гитлеровских мерзавцев!"8 Понятно, Сталин стремился таким образом укрепить уверенность в победе, однако этот приказ многие вспоминали осенью, когда шла гигантская битва на Волге: "Остается ли в силе приказ т. Сталина об окончательном разгроме немцев в 1942 г.?", "Тов. Сталин сказал, что в 1942 г. война окончится. Но если она не кончится?", "Будет ли осуществлен приказ Сталина о разгроме немцев в 1942 г.?", "Будет ли выполнен первомайский приказ Сталина?", "Сталин сказал, что в 1942 г. немецко-фашистские войска будут разгромлены, почему это не осуществилось?" И не поймешь, чего в этих вопросах больше – разочарования или слепой веры в вождя. И конечно бесчисленными были вопросы о причинах новых поражений. Ссылки на отсутствие второго фронта, 308 на действия "трусов и паникеров", недостаток дисциплины, по-видимому, удовлетворяли далеко не всех, потому что вопросы эти повторялись и в 1943, и в 1944 гг. Люди не только спрашивали, некоторые высказывали свои оценки: "Почему не предвидели наступление? Руководить – надо предвидеть". Требования объяснить, "почему немцы дошли до Москвы и Сталинграда", продолжались и на заключительном этапе войны.
Ви переглядаєте статтю (реферат): «Поколебленная вера» з дисципліни «Інша війна: 1939 – 1945»
